-- сейчас я вертолетчика позову.
Пришел парень в кожанке, крепко пожал мне руку.
-- Курочкин. Ракеты возьмите, а то Симагин торопился и забыл. Буду
крутиться над тем районом, а вам инструкция такая -- как на гольцы вылезете,
жгите костры, сигнальте ракетами.
Ладно тогда, поплыл. Какой это Симагин? Начальник партии, что ли? С
бородой? Помню. Спрашивал про кыгинские кедрачи, которые будто бы в книгах
описаны. Я объяснил, и он сказал, что найдет сам.
-- Зачем? -- спросил я. -- Не рубить ли?
-- Штук двадцать Легостаев срубит. А что?
-- Да жалко, -- сказал я. -- Какой Легостаев?
-- Мой таксатор. Для науки не жалко. Вы знаете, сколько им лет?
-- Поди, много?
-- По Сибири больше нет таких. Пятьсот лет, -- сказал Симагин. -- На
всей земле последние, понимаете?
-- Пятьсот! -- не поверил я.
Вся тут жизнь от кедра. Марал, скажем, не может обойтись без маральего
корня. Быки перед гоном едят его, чтоб прибавить себе сил, а корень этот
растет в кедровых местах. Егерь говорил, что соболь в наших краях самой
большой по Сибири плотности, и это опять же от кедры, потому что белка
у нас кормится досыта орехом и соболя кормит собой. А старики лечатся
кедрой, ноги парят в ветках, пьют настой из орешков, и кости перестает
ломить. А как, почему -- никто не знает. И подумать только, пятьсот лет!
Что за Легостаев? Савикентич тоже назвал Легостаева, или мне
показалось? Не тот таксатор в очках, которого я водил на Колдор еще весной,
как только экспедиция прибыла? Вроде он... Ну-ка дам еще оборотов, а то и
так жпнка вечно меня пилит насчет моей медлительности. Верховка? По
чулышманской трубе разгоняет ветер, и он рвет озером, поднимает встречную
волну, а она колотит в днище, того и гляди развернет бортом. До
Альки-радиста у нас никто и не плавал по такой волне, это все он. Выписал
"Москву" и начал выходить на ней почти в любую погоду. Диви бы нужда, а то
болтают, будто это он из-за любови к поселковой радистке-латышке. Видал я
ее, девка видная, только с судьбой ни по какой дурости играть нельзя.
Озеро-то наше холодное, пяти минут не продержишься:
сведет руки-ноги, остановит сердце. И берега у него приглу-бые, без
отмелей, и скалы прямо в воду падают. А еще в этой воде есть какая-то тайна.
Что озеро глубокое и черно в той глубине -- мы знаем, но почему оно всякий
сор, деревья, опавший лист выкидывает на берега, а вот утонувшего не отдает?
В прошлом году пьяный балыкчинский алтаец упал ночью в воду с лодки, так и
не всплыл. От одного этого сознания было трудно пускаться в верховку по
озеру. Но Алька после того случая и ночью взялся плавать и по весенним
пропаринам. Правда, непьющий он, и лодка у него ходкая, на волне вроде
поплавка. Ничего, Алька ни разу даже не перевернулся. До поры до времени. Мы
тут родились-выросли, знаем...
За теми вон скалами -- наш залив. Там потише. Лодку я втащил на гальку
один, как всегда. Мало кто на озере так может, а я пока на себя не обижаюсь.
И тут она, жинка.
-- Неужто не мог побыстрей обернуться? Полдень скоро, до Кынташа когда
теперь доволокешься? Да ты не гляди на меня так-то, не боюся! Иди-ка поешь,
все готово... Хочешь знать, Ваня, я тебя ругаю, потому что подумала, кабы ты
вер-ховки не испугался...
От этого ее рассуждения у меня даже аппетит пропал, и скорей бы за
стол, чтобы захотелось есть. Но прохлаждаться долго нельзя, побегу, однако.
Я сейчас этой стороной Кыги вскочу на хребтину, пройду по горбу и спущусь в
Тушкем, к ручью. Тобогоев, значит, там, и начальник партии Симагин, и этот
неизвестный отдыхающий. Кто еще-то? А экспедиция, значит, все дни бесполезно
лазила по Кыге? Нет, они, эти экспедиции, не приспособлены. Геологов тоже, к
примеру, взять. Закупят лошадей, деньги большие отвалят, а обращаться с
конем не умеют. Копыта им поразобьют на камнях, спины посотрут до костей или
по бомам погонят с вьюком. Надо бы снять грузы да перетаскать на себе, чтоб
коней сохранить, а прошлым летом вышло так. Передняя лошадь задела ящиком за
скалу, и нога у нее повисла над пропастью. Ничего, бедная, сказать не может,
только -- я уж это знаю, видал -- глядит на человека человечьими глазами.
Поддержать бы ее за повод чуток, не понукать, она бы сама как-нибудь
передрожала этот момент, приспособилась, вылезла... А ее, рассказывают,
взялись бить прутом. Она рухнула и заднюю лошадь стронула. А там глубина
метров сто. Нет, даже
Продаю шины на спец.технику ПРЕДЛАГАЮ ; шины 320/508 (12.00-20) (вездеходный протектор.ёлочка) 6 шт 3500Р ЗА ШТУКУ. ШИНЫ М-93-12.00/-20 (вездеходный протектор.ёлочка) 2 шт 3000р ЗА ШТУКУ........СРОЧНО!!!!!!!!!!!! 8-916-208-40-45 Альберт Олегович.
представить себе это все невозможно -- так тяжело
переживать всякий раз...
В этой экспедиции тоже не идет ладом дело. В таком положении человека
оставить да потом еще искать его неделю. А не к добру, видать, столько
партий по горам раскидано! Шныряют по тайге, топоры, знать, на нее вострят,
а такие леса не то что трогать -- славить надо. Если б еще тайгу рубили
по-человечески, другое дело, в ней есть и старые дерева и больные -- убирай
все это за ради господа! От такого осветленья тайге только польза. А то все
подряд крушат, больше ломают и портят, молодняк пропадает, земля нутром
раскрывается, и после этого идет такая дурная травища, что под ней помирает
любое залетное семя, если его сразу же мыши не съедят. И если что чудом
прорастает, дурнина свое все равно возьмет. Сейчас новый способ пошел:
саженцами-двухлетками, однако наш леспромхоз по-старому семена раскидывает
да раскидывает по вырубкам.
А самое противное -- это вранье насчет восстановления леса. Посылали
как-то нас на обследование -- леспромхозовскую работу учитывать. Вот где
химия! Нет ничего на делянке, кроме дурнины да кустов, шаром покати, кое-где
лишь тычки торчат, а мы в акте пишем "лесокультурная площадь". И я
подписывал тоже, как самый последний поллитровочник. Спрашиваю:
-- Почему мы, мужики, эту липу подписываем?
-- А мы-то что? Спроси у лесничего.
Лесничий наш академию кончал, лес знает, все порядки знает, и не знаю,
чего он только не знает. Лишь одно за ним числится -- пьет по-страшному.
-- Леса тут не будет, -- говорю. -- Что вылезло, заглохнет все одно.
Зачем же мы врем?
Лесничий печально поглядел на меня, как моя баба иногда глядит, сказал:
-- Правильно, Шевкунов, ставишь вопрос. И ты бы, Шев-кунов, собрал
лесников да к директору леспромхоза. Так, мол, и так, почему врем?
Я послушался, хотя и малограмотный; у меня отца и братьев в войну
поубивало, одни документы остались, учить меня было некому, и я работать
пошел парнишкой. Ладно. Приходим с лесниками к директору, приносим акты.
-- Почему это мы врем?
-- Насчет чего? -- спокойно спрашивает он, сам елозит на стуле.
-- Леса-то не будет на ваших вырубках, а мы пишем:
есть лес.
-- За это, между прочим, лесничий отвечает, а не лесники. Вы же
исполнители!
-- Да это-то мы согласны, только охота узнать, почему все мы врем?
-- Кому?
-- Друг дружке, государству.
-- Насчет государства -- это вы поосторожней! А вот эта бумага разве не
государственная? Смотрите: "Инструкция по устройству государственного
лесного фонда СССР". Государственного! Поняли? "Москва, шестьдесят четвертый
год". Москва! Поняли?
-- Как не понять. Только где там сказано, чтобы врать?
-- Я сдаю лесные культуры согласно инструкции. Привет! Ушли мы
разгребать траву да считать всходы, а сами все думали про наши подсчеты, это
уж куда тебе верней, нечестные. Снова приходим к директору, чтобы посмотреть
инструкцию еще раз. Опять сидит неспокойно, как на кривом пеньке. Говорим:
-- Вот тут сказано: "При обследовании культур". Но все в том, что через
три года эти проценты, что принялись, зачахнут под травой и кустами.
-- А какое ваше дело? Нет, какое тебе-то дело до этого? -- встал передо
мной директор. -- Тебе больше всех надо? Государственную инструкцию он будет
критиковать!
И только потом, когда закончили обследование, я понял главный обман.
Выходило, что и саженцы тут не помогут. На гектар можно посадить сто или
тысячу саженцев, и это, согласно инструкции, все равно! Лишь бы прижились
эти проценты к моменту обследования, который назначит леспромхоз! Вот где
обман, вот это обман! Нет, государство не могло такого придумать, чтоб
самого себя объегоривать. Лесничий сказал мне:
-- Ты, Шевкунов, все понял правильно. Это не государство придумало, а
ведомственные чинуши легкую жизнь себе сооружают. Я-то уже весь порох
истратил -- бесполезно...
И до сего дня я думаю, что не один такой параграф в той инструкции,
потому что уже дорубились до наших мест и теперь послали экспедицию искать
леса в самые дальние урочища. А тут, над заливом, совсем нечего брать.
Покосы, редкие лиственницы, порослевые березки по две да по три на одном
кореню. Алтайцы вечно выжигали этот склон для выпасов, вот береза и
взялась...
Скоро хребтина? На ней хорошо, ветрит, сейчас обдует пот, снимет
усталость, а дальше прохладными кедрачами можно прибавить ходу. Хороши там
леса! Сколько раз бывал, а всегда будто снова, -- хороши!
Как это они думают отсюда брать древесину? Задешево не возьмешь, дороги
выйдут золотыми. И техника не поможет. Тот таксатор на Колдоре говорил,
будто был такой лесной министр Орлов, который попробовал с Кавказа тягать
дерева вертолетами и прогорел. А с нашими долинными лесами можно было
обойтись совсем по-другому, на этот счет у меня есть свое рассуждение.
Молодняк не трогать -- пусть бы набирал. Из кубатуристого крупномера выбрать
старое и клеймить на рубку. Только по нашему клеймению рубить -- и никаких
тебе других инструкций не надо...
Пока я бежал по гольцам, стемнело. Видно, придется ночевать. Я чуток
спустился в Тушкем. Кынташ |
